Записки чиновника (начало)

15 мая 2000 09:50
 9146

Александр Чевозёров
Галина Чевозёрова

Я никогда не писал дневников. Это занятие казалось мне странным, более того — пустой тратой времени. Всегда был человеком занятым и свято помнил заповедь мудрого Сенеки: «Только времени не возвратит даже знающий благодарность». Поэтому время свое обращал в дело и радовался, когда по прошествии дня обнаруживал, что переделал много дел. Деяния мои свободно укладывались в две стопочки: личные и служебные. Одну, личную, я держал в голове по принципу все мое ношу с собой. Это было как-то не тяжело и особенно не отвлекало. Другую обычно оставлял на работе, чтобы вернуться к ней как положено на следующее утро.

Так было до тех пор, пока я не заметил, что рабочая папка навязчиво тащится за мной домой, не желая оставаться на офисной полке. И не то чтобы я хотел над чем-либо поразмыслить на досуге, просто с каждым днем мне почему-то неудобно стало оставлять ее там, где в любое время в нее мог заглянуть каждый. Служебные дела незаметно становились моими служебными делами, словно бы личными, словно бы не всем следовало знать, как я их делаю. Нет, конечно, никаких особенных письменных документов я не составлял, не вел секретной переписки с кем бы то ни было. Но что-то тайное в некой устной форме с грифом «для служебного пользования» все-таки завелось во мне. Вот оно-то и увязывалось со мной повсюду, куда бы я ни уходил из своего кабинета.

Вскоре стало понятно, что новое скрытное — это ни что иное как способ мышления, точка зрения или отсчета, образ жизни если хотите. Из просто чиновника я превращался в чиновника-мужа, чиновника-отца, чиновника-сына, чиновника-друга и т. д. Моя профессиональная принадлежность стала определять все остальные человеческие ипостаси.

Поначалу меня несколько удивило, что профессиональное и человеческое как-то не совсем совпадает, заставляет раздваиваться и постоянно требуется делать выбор с какую-либо сторону. Видимо, внутренний разлад был мне неприятен, поэтому я интуитивно стремился прийти в согласие с самим собою. Вопрос, чем поступиться, вроде бы, даже не возникал, потому что большую часть времени приходилось проводить на работе, здесь мне в конце концов платили за правильный выбор, что в дальнейшем определяло все остальные возможности жизни. Человеческое всегда было слишком индивидуальным, в то время как чиновнику поручалось любые вопросы решать в интересах общества в целом. Нельзя ударяться в частности.

В общем, судьба определилась как-то подсознательно, и я безропотно стал брать с собой повсюду тень своего служебного я. В конце концов у каждого человека профессия рано или поздно определяет образ его жизни и мыслей.

Эта тень как внутренний контролер начала поверять своими мерками все, с чем приходилось сталкиваться в жизни. И главное, на что наложила лапу моя новая повелительница — это на информационный круг и круг моего общения. Автоматически стали неудобными какая-то информация и какие-то люди. Внутреннюю тревогу вызывали прежде всего те, которые никак не вписывались ни в какие общепринятые рамки. Неизвестно, как следовало их воспринимать, как на них реагировать, куда адресовать с их проблемами и идеями. Возникала навязчивая мысль о том, что это неправильные люди с неправильной информацией, и пусть они идут домой и становятся правильными, чтобы уметь вписываться в общий поток.

Очень часто именно такие странные посетители приходили в мой кабинет. Они почему-то были упрямы, каждый нескромно претендовал на то, что именно ему открылась какая-то истина, которой мы, все остальные, до сих пор не ведаем. Миссии, одним словом. Тут уже явно хотелось послать их к психиатру или еще куда-нибудь подальше, куда Макар телят не гонял, чтобы они не мешали работать всем нормальным людям.

Я каждый день наблюдал, как тот или иной чиновник очень вежливо, но непреклонно выставлял из своего кабинета очередного «полоумного», и не переставал удивляться, почему эти чудаки не ищут себе общения в других местах? Почему им непременно хочется обсуждать свои идеи там, где люди заняты делом и им просто некогда тратить время на строительство «песочных замков». Посетители буквально крали главную мою драгоценность — время. Им было глубоко плевать, что я занят решением далеко не личных проблем, в то время как они лезут с абсолютными частностями или, наоборот, столь глобальными перестройками, которыми, заранее ясно, никто заниматься не будет, потому что любая перестройка — это время и деньги, которых никогда нет.

В общем, они меня достали. Я перестал заниматься самогипнозом, пытаясь внушить себе уважение к этим дармоедам. Занятому человеку просто некогда было бы ходить по нашим кабинетам, поэтому я без лишних интеллигентских экивоков назвал их про себя бездельниками и стал относиться к ним, как они того заслуживают.

Постепенно я заметил, что эти люди оказались главной досадой моей жизни. Мало того, что они сами приходили ко мне, их постоянно как эстафетную палочку присылали коллеги, желающие как-нибудь отделаться от назойливых граждан. Причем, мои оппоненты по службе просто изощренно травили меня, подсовывая наиболее проблемных посетителей, которые от тебя не отвяжутся, будут жаловаться начальству, затаскают по судам и комиссиям. Посадить кому-либо на шею такую вот «обезьяну» порой становилось достаточно, чтобы изжить хозяина из его кабинета. Чиновники называли этих клиентов бактериологическим оружием, а некоторых особо активных — осколочными бомбами.

Все больше я стал чувствовать себя сапером, который, как известно, ошибается один раз. Во мне начала формироваться внутренняя служба безопасности. Это уже была сверхсекретная информация, которую в папочке на полке в офисе не оставишь. Я вынужден был носить ее в глубине души и напряженно работающего мозга. Однажды подумалось, что за такую опасную работу довольно мало платят.

И не показалась кощунственной мысль, что моральную компенсацию мне должны как раз те, из-за кого я страдаю. Они приходят толпами в мой кабинет, просят похлопотать за свои идеи, словно это входит в мои служебные обязанности. Им не приходит в голову, что продвигать идеи по нашим коридорам — это словно бы участвовать в гонке с препятствиями. Сходу такие соревнования не выиграешь, тем более, что рано или поздно начинают «бегать» многие мои коллеги. Тут нужна изрядная тренировка, выработка тактики и навыков, налаживание связей и, конечно, всякий раз значительный расход энергии. Кроме того, ясно, что выступать на чьей-то стороне — это всегда риск, потому что никогда не знаешь наверняка, кто окажется на стороне противоположной и куда это противостояние заведет.

За такие хлопотные услуги не стыдно брать деньги, ведь каждая работа должна быть оплачена. Кроме того, если мои старания увенчаются успехом, и проситель получит желаемое, то это желаемое обязательно принесет ему дивиденды (ведь о пустом не просят). Ну а раз я помог создать прибыль, то с полным правом могу и претендовать на какую-то ее часть. Не мне одному известно, что мои коллеги берут до 25 процентов от стоимости проекта, которому они оказывают протекцию.

Я не люблю лицемеров, которые пытаются выдать желаемое за действительное. Такие люди требуют, чтобы слово «протекция» было заменено на якобы более приличное — «конкурс». Но какой же это конкурс, если в жюри всегда одни и те же начальники, а проекты подаются им с заключениями одних и тех же специалистов? Совершенно очевидно: это конкурс протекций специалистов или самих начальников. К чему лукавить? Впрочем, произносить вслух реальные понятия тоже не стоит. Потому что, как говорил один философ: «Мы принимаем слова на веру и оказываем им безграничный кредит». Пусть для всех это будет конкурс.

Кстати, выиграть такое состязание вовсе не просто. Только несведущие могут говорить, будто чиновники берут взятки за свое право распоряжаться. На самом деле, чтобы кому-то что-то дать, надо это у кого-то отнять, то есть выиграть конкурс протекций. Выиграть — это убедительнее других показать общественную значимость и экономность проекта. Работа серьезная, за нее можно спрашивать заслуженное вознаграждение.

И тут вдруг обнаружилось: идеи безумных ходоков не всегда так уж безумны, как кажется на первый взгляд. Среди них есть такие, которые при умелой обработке чиновника могут быть представлены весьма выгодно. Почему я не замечал этого раньше? Да потому, что в мои должностные обязанности напихано слишком много всякой работы и некогда глядеть по сторонам. Дай Бог за зарплату справиться с порученным. Но когда я пытаюсь получить сверх положенного, то, естественно, и тружусь за пределами своих обязанностей. Бывает, что при дополнительном осмысливании раскрываются новые горизонты. Думаю, это для всех явление благодатное. Я разглядел что-то ценное, стоимость его выросла на величину моей доли, но зато хорошая идея будет внедрена в жизнь и даст должный эффект. А то пылилась бы где-нибудь в письменном столе автора…

Так довольно неожиданно для себя я примирился с основной головной болью — занудными посетителями, и заодно решил часть своих безнадежных материальных проблем. Но самое неожиданное: мой служебный рейтинг стал явно весомее. Оказалось, что его слагаемые выходят далеко за пределы должностных инструкций. Моя творческая активность также возросла.

Правда, вскоре обнаружилось, что возросшие было возможности перестанут возрастать, если не поделиться с теми, от кого этот рост зависит. Но дело требовало особой деликатности. Начальнику не нужна откровенная взятка, так как взять он может и без меня. Но именно ему в конце концов приходится всей судьбой отвечать за результаты своих действий. Я понял, что должен быть готов в любой момент разделить эту ответственность, взять на себя решение возникающих проблем. Безнадежные циники и жалкие пошляки называют такую работу искусством лизать задницу своему начальнику. Но они просто не в состоянии оценить сложность задач.

Каждый творческий человек знает, как увлекает крутизна проблем. Как радует успех, приятна заслуженная награда. Как несравнимо ни с чем ощущение роста твоих возможностей. Глупому, трусливому, ленивому не придет в голову блажь браться за такие дела. Их удел осуждать.

В упоительном полете я довольно быстро оказался на вершине служебной лестницы. Но при этом все больше чувствовал, что мое секретное служебное «я» не просто повсюду следует рядом, оно уже не покидает даже во сне. Иногда не могу понять: спал или бодрствовал. Привычный джентльменский набор, который мы между собой называем «деньги, водка и молодка», напрочь потерял былую силу. Моя тайная суть неизменно брала верх над явной. Контролируя все и вся, я потерял контроль… над самим собой.

Вот тут до меня дошло, зачем люди пишут дневники. Слишком тяжела со временем становится ноша секретов, которые никому нельзя доверить, кроме чистого листа бумаги. Все, что ложится на бумагу, перестаешь носить в себе постоянно, как бы освобождаешься от самого тяжкого груза. И при этом ничем не рискуешь, потому что, проанализированное письменно, уже не забудется: оно лежит законсервированным в дневниковом хранилище и в любой момент может быть извлечено оттуда. Это с одной стороны, а с другой некоторая информация для того и выбрасывается из головы и души вон, чтобы больше не беспокоить тебя никогда.

Мне приходилось читать исповеди великих людей. Я всегда поражался, с какой безжалостной по отношению к себе откровенностью они написаны. Толстой рассказывал, как он раздевался до нага перед сном, чтобы избежать искушения повеситься ночью. И это в годы его наивысшей славы. Достоевскому понадобилось признаться, что он когда-то Бог весть при каких обстоятельствах изнасиловал 13-летнюю девочку…

Я тоже взялся за перо и вывел заголовок: «Записки чиновника». На память почему-то сразу пришли дурные ассоциации из классической литературы: записки морфиниста, записки из мертвого дома, записки сумасшедшего и т.д. Но как бы там ни получилось, я знал, что бумага стерпит, а я терпеть больше не мог.

Первый раз писал, не перечитывая, пока не обессилил. Потом стал делать это регулярно и вполне спокойно. Мне нравилось чувство облегчения, которое испытываешь, когда закрываешь тетрадь и запираешь ее в самый дальний ящик. Я не хранил дневник в сейфе рядом с деловыми бумагами, потому что это был сугубо личный документ. Он не должен был выйти на свет божий ни при каких обстоятельствах.

Мне казалось странным известное утверждение о том, что каждый пишущий дневник втайне надеется на то, что он будет кем-то прочитан. Мой дневник выполнял совершенно иную функцию, и вся прелесть его заключалась в недосягаемости ни для кого этих страниц. Они принадлежали только мне. Я перечитывал их и ощущал удовлетворение и свободу. Такое воздействие на меня оказывали эти записи, в которых умышленно не ставились даты, чтобы описанные события могли затеряться во времени.

* * *

(продолжение)

Источник: нет источника

Для комментирования войдите через любую соц-сеть:
Мнения

Вы пойдете на выборы 9 сентября?

Просмотреть результаты

Загрузка ... Загрузка ...

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: