«Запомните — я был на передовой»

09 октября 2000 15:24
 9416

Звездопад «Тольяттинской музыкальной осени» должен был кто-то открыть. Лучшего выбора не придумать — открыл композитор Андрей Эшпай. Народный артист СССР, лауреат государственных премий. «Выдающийся художник современности, ярчайший представитель российской музыкальной культуры», «классик второй половины столетия», как писала о нем пресса. Правильно писала, и музыкальные критики грамотно объяснят почему. Я же, как и многие, знаю его больше по песням: «Сережка с Малой Бронной», «А снег идет», «Мы с тобой два берега». По музыке к «Адъютанту его превосходительства» и «Майору Вихрю». К морю других песен и картин, на которых выросло два поколения. Да-да, это тот самый Эшпай…

В Тольятти его звали еще летом — когда, по приглашению вазовской телекомпании и городского краеведческого музея, в санатории «Лесном» съехались выпускники курсов военных переводчиков при Институте иностранных языков Красной Армии, эвакуированных в годы войны из Москвы («Гости из светлого прошлого», «Презент Центр» ? 27). Летом не дозвались. Но на эту «осень» Эшпай приехал не только ради музыки, не только ради концерта с оркестром Алексея Воронцова, но и ради воспоминаний, в том числе о войне. С которыми он, если судить по всему написанному, никогда не расставался.

Мы встретились накануне концерта.

«Мы все рвались на фронт»

— Андрей Яковлевич, как вы попали на курсы военных переводчиков в Ставрополь? А потом на фронт? Насколько я понимаю, по возрасту вас еще рано было призывать — восемнадцать исполнилось в 1944-м.

— Понимаете, все мы рвались на фронт. Все-все. Я в эвакуации был в Мариинском Посаде, в Чувашии. Тогда никто не знал, что война будет такой длинной: я даже не взял теплых вещей. Потом попал в Чкаловское (Оренбургское) пулеметное училище. Помню, там была страшная муштра — даже не понимал, зачем это. Но зато представляете, как знали станковый пулемет? Могли собрать затвор под одеялом. Это сложная штука, я сейчас не смогу это сделать…

— Руки не помнят?

— Да. А трудной мишенью был почему-то бегущий кабан — не какой-то там немец, а именно кабан. Помню, я поразил все мишени и даже получил перед строем благодарность. Но не знаю, зачем была такая муштра, иные командиры просто свирепствовали — если бы они попали на фронт, они бы там получили пулю… Наверное, для того, чтобы фронт показался легким. Так и получилось. А однажды в училище приехал (я даже запомнил его фамилию) подполковник Алексеев — отбирать на курсы переводчиков. Моя мама — учительница русского языка, папа, Яков Андреевич — один из основоположников марийской профессиональной музыки. И вообще, в те годы считалось, что грамотный, культурный человек должен знать три языка — французский, немецкий и английский, поэтому я ребенком посещал немецкий язык. Так вот этот подполковник прямо сказал: «Армия нуждается в переводчиках». А мы, повторяю, все рвались.

— И вы согласились?

— Я же не мог нарочно написать диктант безграмотно. Так попал в группу курсантов. Мы доплыли до Куйбышева, потом до Ставрополя. Вот так я оказался здесь. И даже не знал, что это институт иностранных языков. Но помню ощущения: места прекрасные, нет этой муштры — и страшно голодно.

Затем, с генералом Биязи, нас перевели в Москву. Мы рвались на фронт, но, как мне показалось, основной контингент института составляли генеральские дети, мальчики и девочки, которые… Нет, я не хочу сейчас никого обижать.

— Не только вам показалось, я разговаривал с другими курсантами…

— Ну да ладно. А потом, когда кончились курсы, я пошел на фронт. Попал во взвод разведки. 146-я стрелковая, Островская, Краснознаменная дивизия, 37-й стрелковый корпус, 3-я ударная армия, 1-й Белорусский фронт Жукова.

— Меня удивляет, как вы все помните. Не только вы — все фронтовики помнят!

— Ну а как это не запомнить? …И я со взводом разведки прошел войну. Перед Берлином получил полного лейтенанта. Переводы редко у меня были…

Вы знаете, очень интересно. Вот обо мне книжку написали. Я же ничего о себе не знал. Я не знал, что этот институт такой секретный. Не знал, что готовят в нем профессиональных разведчиков. На фронте я был просто полковой, все время на передке. И когда писали книгу, нашли наградной лист. Вот видите — «наградить орденом Красной Звезды лейтенанта Эшпая, военного переводчика, за проявленный героизм и смелость… Эшпай лично принимал участие в боях и вместе с разведчиками вел бой. Лично им было уничтожено 8 немцев…»

«Я не оставил надпись на Рейхстаге»

— И вы узнали это только недавно?

— Я думаю, это надо было для награды. Ведь когда идет бой, никто точно не скажет, сколько немцев убил лично. Посчитать невозможно.

А что касается перевода — конечно, когда брали языка, я переводил. При этом бывали комичные случаи. На нейтральной полосе, без всякого боя, каких-то два заблудших немца. Мы их взяли — оказались музыканты. Накормили. Словом, мы им понравились — ну, русские люди в общем-то добрые. «Только, пожалуйста, нас никуда не отпускайте, — умоляли. — Мы ничего не будем делать, мы с вами останемся. Иначе нас убьют…» И не зря боялись. Были случаи, когда пленных вели во второй эшелон и расстреливали: одна сволочь расстреляла человек шесть. Но такие вести моментально распространяются по фронту, и, считай, немецкая часть, которая стоит перед вами, — это уже смертники: с ними воевать невозможно. Такие случаи редко, но были, и этих людей расстреливали…

Или тоже случай — если в кино снять, просто фантасмагория. Мы заняли какую-то деревеньку, уже выбили немцев, бой идет на окраине. А в деревне орган. «Лейтенант, сыграй» — они знали, что я музыкант. Говорю: «Ребята, только надо качать меха» — стали качать. А я играю. Не Баха, не Букстехуда, не Райнека — играю немецкий фокстрот…

— Вы, как в песне, шли от «Вислы сонной» и до победы?

— Я же попал на фронт уже в конце 1944-го. Шел от Магнушевского плацдарма до Берлина. В Лихтенберг вошли 24 апреля. 26-го или 27-го погибли мои два лучших друга — Володя Никитинский и Гена Новиков, мы были троицей. А тридцатого нас вывели из боя, потому что все были перебиты — никого не осталось. В Берлин вошел уже в составе штурмовой группы. Александерплац, потом бои в метро. В Берлине был ад. И даже после 2 мая, когда водрузили знамя. Мне было только 19 лет, когда война закончилась, но люди, прошедшие всю войну, были как мел. Они понимали, что война кончилась — а пуля, смерть гуляет. Ощущение примерно — как в игре в карты, я потом это понял. Вот если вы хотите выиграть — вы никогда не выиграете. А когда погибли мои друзья и я согласился с тем, что и меня убьют, — я остался живой. Если бы я цеплялся за жизнь, я бы погиб.

В Берлине-то уцелеть было невозможно — но если бы я попал на Курскую дугу, я бы с вами сейчас не разговаривал. И поэтому, когда говорят «переводчик» — меня даже коробит. Это штабная должность, черт возьми! А я был на поле, впереди полка со взводом разведки. И все, что было в песне о Сережке с Малой Бронной, было у меня в жизни. «Лежат в земле сырой» — а там земля сырая была. Я до сих пор считаю: все истинные герои лежат в земле…

— Весь Рейхстаг был исписан. Вы тоже оставили «автограф»?

— Вы знаете, я считаю это безобразием. Мы были так твердо воспитаны: чтобы что-то писать?! Мне казалось это недостойным, неприличным, не по-солдатски. Не по-рыцарски, наконец.

— Но на войне трудно было сохранить рыцарство!

— Но надпись на Рейхстаге — это не знак победы. Знак победы в другом — в том, что там остались жертвы. И в нашем взводе вообще никто не писал, хотя уж мы-то вроде имели на это право. Я думаю, Рейхстаг был исписан вторым эшелоном.

Музыкальная осень

— Родители застали ваши успехи в музыке?

— Застали. Мне приятно, что папа слышал Первую симфонию, «Венгерские напевы» и другие вещи. Мама видела балеты. Вы знаете, наверное, что у меня уже восемь симфоний — премьера последней состоится 30 октября в Йошкар-Оле, папе будет 110 лет. У меня концерты для всех инструментов с оркестром, кроме трубы.

— «Золотая серия»? Насколько мне известно, до вас этого не делал никто.

— Написано два балета. Музыка к 60 кинофильмам: сейчас вот крутят «Трактир на Пятницкой». Песни. Знаете, популярность больше идет от песен, они ближе, скорее доходят до зрителя. И мне огорчительно, потому что центр тяжести у меня — на симфонической музыке. Но я от того не отказываюсь!

— Скажите, как вам сейчас живется?

— А как жить в перевернутом мире, в котором мы оказались? Это ужасно, что со страной. Похоже, что сбываются слова Далласа о том, что Россию нельзя уничтожить — ее можно только растлить. Что сегодня и делается. Я никогда не был в компартии, но идеи социализма мне гораздо ближе. Сейчас самые крупные капиталисты говорят, что происходит стагнация капитализма, что эта система себя изжила — а мы прем к ней в самом дичайшем виде. Когда средства всей страны существуют в немногих руках — ну что же может быть хорошего? Когда для концертов, даже здесь, нужна какая-то спонсорская милость. Спонсору может что-то не понравиться — и все. Такое бывало даже с нашими самыми именитыми оркестрами.

Сейчас я живу очень бедно, я нищий, правда. Меня спасает только кино. Вот идут фильмы — я что-то получаю. Но и телевидение сейчас платит нерегулярно.

— Ваш сын, кажется, на телевидении?

— Нет. У меня два сына. Валя — киновед-американовед, тоже абсолютно нищий. А второй, Андрей, режиссер. У него есть хорошие фильмы: «Когда играли Баха», «Шут» (мне очень нравился), «Униженные и оскорбленные» — там Михалков сыграл, на мой взгляд, лучшую свою роль.

Вот так и живем. Словом, получается, что композитор, который занят серьезной работой, нищий. Получает только шоу-бизнес…

— Но ведь и классика востребована. Не зря же проводятся те же «музыкальные осени»?

— Кстати, мне очень нравится ваш оркестр. Я пользуюсь случаем выразить восхищение тем, как работает Алексей Павлович, дирижер Воронцов, энтузиазмом оркестра. Ведь помните, как Васнецов говорил: «Какое мое дело, мал или велик мой талант — отдай все!» Вот так они работают. Я не знаю, что будет. Может, мы все провалимся сегодня вечером — но это не главное. Главное, что они работают!

— Неужели вы боитесь провала — казалось бы, такая величина?

— Какая величина… Недавно в Москве был очень хороший авторский концерт в связи с моим 75-летием. Играл Большой симфонический, во втором отделении дирижировал Гергиев — гениальный дирижер. Я был очень доволен, народу было полно, зал встал. К чему я это говорю? Так вот, в день концерта Гергиев приехал в театр в четыре, в пять начались репетиции — но кто знает, как получится? Никто. Вот и сейчас вроде отрепетировали — но никто не знает, что случится. И это нормально. Как сказал однажды дирижер знаменитого Бостонского оркестра: «Если перед выходом на сцену у вас нет розового тумана перед глазами и чувства, близкого к панике, — в вас закончился артист». А это чувство во мне очень живое…

Ругайте!

Сергей Мельник

Источник: нет источника

Для комментирования войдите через любую соц-сеть:
Мнения

Вы пойдете на выборы 9 сентября?

Просмотреть результаты

Загрузка ... Загрузка ...

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: